Ловелас

Пушкин пустил слово в оборот с нескрываемым удовольствием. В «Евгении Онегине» дядя героя охарактеризован вполне недвусмысленно: «Его пример другим наука; / Но, боже мой, какая скука / С больным сидеть и день и ночь, / Не отходя ни шагу прочь!» – а чуть раньше сам Онегин назван «молодым повесой», чья биография читается как краткий пересказ Лавлейса в петербургских декорациях. Зато Достоевский употреблял слово уже с нескрываемой брезгливостью – в «Братьях Карамазовых» оно звучит почти как диагноз, когда речь заходит о Фёдоре Павловиче. Два писателя, два века, одно слово – и какая разная температура.

Фамилия Lovelace в английской истории принадлежит не только ричардсоновскому злодею. Ада Лавлейс – дочь лорда Байрона, математик и автор первого в истории алгоритма для вычислительной машины Чарльза Бэббиджа. Её именем назван язык программирования Ada, разработанный по заказу Министерства обороны США в 1980-х. Вот и получается: одна фамилия подарила русскому языку синоним повесы, а мировой науке – пионера программирования. Родство чисто случайное, но трудно удержаться от иронии: носительница фамилии, ставшей символом мужского легкомыслия, вошла в историю как образец строгой научной мысли.

Пока русский язык переваривал «ловеласа», другие языки поступили по-своему. В польском прижилось слово lowelas – практически калька. Во французском имя Lovelace тоже стало нарицательным, но французы быстро охладели и предпочли собственное слово séducteur. Немцы поначалу говорили Lovelace, но со временем переключились на Schwerenöter – буквально «тот, кто тянет тяжёлые ноты», то есть вздыхатель. Показательно, что именно в русском языке слово прижилось крепче всего и дольше всего сохраняло живость – возможно, потому что звучит почти как исконное, с мягким «о» и игривым окончанием.

«Кларисса» Ричардсона – один из самых длинных романов в истории английской литературы: около миллиона слов, восемь томов. Когда в 1748 году вышли финальные части, читатели буквально осаждали книжные лавки. Ричардсон получал письма с мольбами пощадить Клариссу – люди писали ему как живому человеку, способному изменить судьбу героини. Он не пощадил. Европейская публика рыдала, Дидро называл роман гениальным, а Руссо, по некоторым свидетельствам, читал его не отрываясь всю ночь. Лавлейс при этом вызывал у читателей смесь ужаса и тайного восторга – именно то сочетание, которое превращает литературного злодея в культурный миф.

В русском просторечии XIX века рядом с «ловеласом» мирно соседствовали «волокита» и «сердцеед» – слова куда более домашние и почти беззлобные. «Волокита» вообще изначально означало судебную тяжбу, затянутое дело – и лишь потом перекочевало к людям, которые затягивают сердечные дела чужих жён. «Сердцеед» звучит и вовсе кулинарно. На этом фоне «ловелас» всегда держался особняком – в нём чувствовалось иностранное происхождение, лёгкий аромат романа и претензия на светскость. Говорить про соседа «волокита» – это одно, а «ловелас» – уже почти комплимент, пусть и с прищуром.