Представьте себе: первый русский «самолёт» не имел ни крыльев, ни мотора, ни даже колёс. Он плыл по воде. Так в XVIII веке называли паромы с хитрым устройством – те, что переправлялись через реку сами, без вёсел, используя лишь силу течения. Кормчий разворачивал плоский корпус под нужным углом, вода давила в борт, и паром скользил к другому берегу. Без единого гребка. Вот это и был самолёт – самостоятельно летящий поперёк реки.
История слова куда длиннее, чем кажется. Ещё раньше «самолётом» величали ткацкий самолётный челнок – тот, что при новом устройстве станка сам перебрасывался с одной стороны на другую, не требуя руки мастера. Принцип тот же: движется само, без посторонней помощи. Слово было готово, оставалось только дождаться подходящего предмета.
И предмет явился. Когда братья Райт уже подняли своё сооружение в воздух, а русские инженеры и журналисты принялись думать, как назвать аппарат тяжелее воздуха, слово «самолёт» лежало под рукой. Его подхватили – и оно прижилось намертво. В других языках пошли иначе: немцы сложили «Flugzeug» – летательный снаряд, французы взяли «avion» от латинского «avis», птица. Англичане и вовсе – «airplane», воздушная плоскость. А мы – самолёт. Самое честное название: летит само.
Так что когда в аэропорту объявляют посадку, можно на секунду вспомнить паромщика на Волге, который разворачивал руль против течения и спокойно плыл туда, куда надо. Без мотора. Почти без усилий…
Паром-самолёт оставил след в русской топонимике: переправы, где работали такие суда, нередко так и назывались – Самолётская переправа. Кое-где это название дожило до советских карт. А в народной речи XIX века «самолётом» могли назвать и просто шустрого, вёрткого человека – того, кто везде поспевает сам, без чужой подсказки. Лёгкая ирония в этом есть: слово, придуманное для парома, стало комплиментом расторопности.
«Самолёт» – ещё и название одного из первых русских пароходных товариществ. В 1853 году на Волге появилось «Общество пароходства и торговли «Самолётъ»» – флот с характерным красным якорем на трубе. Пароходы общества ходили между Петербургом, Рыбинском и Нижним Новгородом, а само название отсылало именно к паромной традиции, а не к небу. Когда настоящие самолёты всё-таки появились, омонимия, должно быть, немало веселила пассажиров речных рейсов.
Ткацкий челнок-самолёт, упомянутый вскользь, – не просто деталь истории. Его английский аналог называется flying shuttle – буквально «летящий челнок». Джон Кей изобрёл его в 1733 году, и это стало одним из первых толчков промышленной революции: ткач теперь мог работать в одиночку на широком станке. Русский «самолётный челнок» и английский flying shuttle – независимые кальки одной идеи, придуманные в разных концах Европы. Оба про одно: движется само, без руки мастера.
Слово «самолёт» в авиационном смысле окончательно закрепил Николай Жуковский – «отец русской авиации». Именно в его лекциях и статьях начала 1900-х годов термин последовательно вытеснял конкурентов: «аэроплан», «летун», «воздухолёт», «авион». Жуковский настаивал на русском слове принципиально – в духе тогдашней моды на отечественную терминологию. Показательно, что «аэроплан» всё равно продержался в разговорной речи до 1930-х и окончательно сдался лишь тогда, когда самолёты стали привычным явлением, а не экзотикой из газетных репортажей.
Советский мультфильм «Лётчик Икар Иванович» (1968) – редкий случай, когда анимация прямо обыгрывает мифологию полёта: герой с говорящим именем осваивает небо вопреки всем предупреждениям. Но куда популярнее другой образ – песня «Я верю, друзья» из фильма «Мечте навстречу» (1963) со строчкой «…и снится нам не рокот космодрома». Самолёт там уже тесен: советская культура 1960-х стремительно переключилась с авиационного романтизма на космический, и слово «самолёт» в высокой поэзии почти уступило место «ракете». Впрочем, в бардовской традиции – у Визбора, у Городницкого – самолёт остался своим, негероическим и тёплым: просто машина, которая везёт куда надо.
